И чего это общественность ополчилась на воронежских милиционеров, которые всего-то попросили учителей сообщить им, кто из их учеников в какую организацию входит?

Учителям это несложно: дети каждый день на виду, вполне можно разобраться, лимоновцы они, баркашовцы или просто болельщики воронежского футбола. Милиционерам – полезно: в случае чего проще будет очертить круг знакомств подростка. Самим подросткам – приятно: они же особым образом одеваются и ведут себя именно для того, чтобы на их взгляды или пристрастия окружающие обратили внимание. Хотя в целом, конечно, бессмысленно.

А общественность видит в  этом преследование по политическим взглядам: дескать, власть, напуганная цветными революциями в странах СНГ, хотела бы заранее знать, какой школьник какую оппозиционную организацию поддерживает, чтобы проще было осуществлять против него репрессии, если он вдруг чего.

Еще общественность видит в этом нарушение Конституции! – дескать, возможно преследование за убеждения! И вообще: выявляя неблагонадежных подростков, власть готовится к выборным махинациям!

Теперь вопрос: ну хорошо, знает воронежская милиция, кто в какую организацию входит, выяснила через учителей – и что дальше? Попытается срубить на этом деле денег? – вряд ли: ничего незаконного в ношении определенной одежды или прически нет. Конечно, экстремистские подростки могут нарушить общественный порядок – но тогда с них можно срубить денег и без всякой особой одежды.

Может, милиционеры просто посадят юных оппозиционеров за решетку? Да нет, тоже вряд ли, если только они чего-нибудь противозаконного не натворят.

Тем более что, как следует из практики правоохранительной работы, действительно социально опасных подростков милиционеры и так знают, без всяких доносов от учителей и без различия формы одежды и образа мыслей.

Так в чем дело-то? Ответов два: со стороны власти и со стороны, с позволения сказать, оппозиции.

Первый: не зная, как угодить властной вертикали, местные управители стараются держать нос по ветру и улавливать веяния из центра, а потом на них в соответствии с собственным пониманием реагировать. Центр борется с проявлениями экстремизма во всех формах – вот и мы будем бороться. Но ведь ничего такого у нас тут не происходит – что делать? Займемся профилактикой, ведь известно, что лучше болезнь предупредить, чем лечить. И появляется на свет бессмысленная инструкция.

Второй: оппозиция не имеет положительной программы действий, отчего становится в высшей степени зависимой от проявления власти, в том числе и таких, бессмысленных. То есть существующая оппозиция не имеет права таковой называться, поскольку несамостоятельна, не имеет собственной позиции.

Настоящая оппозиция не стала бы только грозить прокуратурой и обвинять в нарушении Конституции, она, прежде всего, использовала бы эту возможность для пропаганды собственных взглядов, она бы тут же объяснила, как надо правильно поступать со школьниками, ставшими приверженцами разных там экстремистов, как надо правильно занимать время и головы молодежи...

Во всем этом есть и положительный момент – то, что об этой инструкции стало известно широкой публике. В числе прочего это означает, что в стране сохраняется естественный уровень свободолюбия и сопротивления бессмысленным властным проявлениям. Такая неорганизованная, даже стихийная, но все-таки демократия: инструкцию-то, в конце концов, заклеймили!

Беда же в том, что воспользоваться этим свободолюбием не умеют ни власть (ей, правда, и не надо), ни ее противники.