В сущности, о «Да и да» оказалось совершенно неинтересно разговаривать в пространстве кинокритики: считать ли проявлением авторской свободы красный и синий фильтры, нарисованный в небе глаз Бога, психоделические арт-приходы от водки и компьютерных ворон и волков? Наверное, считать. Но плохой художник тоже может быть свободным, о чем, помимо прочего, и сообщает нам эта картина. Плохой ли художник Германика? Раз попадает в нерв времени, наверное, хороший.
Главное — не начинать с ошибки одновременно фактической и смысловой — с заявления о том, что это кино про современное искусство.
Многие бездумно воспроизводят ложную формулировку: «Да и да» — это фильм про то, как девочка-учительница встретила и полюбила современного художника. Нет, герой Александра Горчилина вовсе не современный художник — скорее уж, он ангелоголовый хипстер, которого неведомая злая сила держит в окружении стремных представителей художественного андеграунда образца года этак 1987-го.
Есть Виктор Пузо, известный относительно широким народным массам как человек из YouTube-ролика про школоту, которую сечь надо. Кажется, промелькнул, Сергей «Пахом» Пахомов (он здесь художник-постановщик), звезда фильмов Светланы Басковой «Зеленый слоник», «Голова», «Пять бутылок водки», «За Маркса» и эпизода про отдых в «Шапито-шоу» Сергея Лобана и Марины Потаповой. Звучит его песня «Жизнь — веселый карнавал». Верховодит карнавалом соратник Пахома по музыкальной деятельности Михаил «Вивисектор» Антипов. Есть тут даже Александр Виноградов (без Владимира Дубосарского), хотя органичнее смотрелся бы другой Виноградов — Герман, с которым режиссер также дружна.
Все эти люди и в жизни картины пишут. Все они наши современники. Но к современному искусству они имеют примерно такое же отношение, как Александр Шилов или Сергей Андрияка, тоже ведь современники.
И это не ошибка Германики — это ошибка тех, кто решит, что персонажи ее фильма представляют современное искусство. Нет, они представляют пьющих на кухне художников, которые уже ни к какому времени не относятся. Сознательный ли это для них выбор или просто слишком давно пьют, уже не разобрать.
Любовь в фильме, с одной стороны, нежная, тактильная, невинная в своей оголтелости, случайности, неизбежности. С другой — такая, какую любят представители всех сословий. Любовь вопреки, идеальная. Идеальная любовь — это когда героиня любит форменного придурка, такого, чтобы на три буквы слал и за человека не считал.
«Не стоит у меня на мертвых», — заявляет героине Агнии Кузнецовой герой Горчилина. «Мертвая» — это про нее. Ну как такого не полюбить?
Более достоверного, с погружением, описания классической коллизии «полюбила идиотка мудака» в российском кино, может, и не было.
Что дает эта любовь? Открывает глаза. «А до этого были закрытые?» — уточняет героиня Агнии Кузнецовой. Нет, ходишь с открытыми, а потом — раз — и открылись. Примерно так формулирует Антонин спиритуальное переживание художника. Еще в алкогольном ворохе слов отчетливо звучит тезис: «Художникам можно все — обывателям ничего нельзя».
Обыватели — это те, кто курить дома запрещают, например. Понятно, что это не единственный из их грехов, но с него здесь все и начинается. То есть по одну сторону обыватели, с запретами и без любви, а по другую — художники, с любовью и без запретов. Германика, кстати, не идеализирует последних: в финале героиня сбежит от такой любви. Но и с обывателями общий язык не найдет.
Германика — неоварвар.
В сущности, все проявления свободы, которые мы видим на экране, есть проявления свободы не только художника, но и гопника.
Гопник презирает обывателя. Гопник напивается и шлет всех туда, куда запрещают теперь слать в средствах массовой информации и в искусстве. Видит ли гопник в небе глаз Бога? Не исключено. Отличают ли художника от гопника написанные художником картины? Не уверен в том, что это отличие принципиально.
Свободу гопника выбирает художник Германики в ответ на одномерную реальность. Эту же свободу выбирает зритель в ответ на свою реальность, в которой множатся все более абсурдные запреты. Не ругаться матом в кино, театре, песнях, стихах и романах, не носить кружевные трусы, не рожать вне пределов больниц и так далее. Собственно мутировавший в водочно-психоделическое непотребство советский акционизм конца 1980-х был ответом слабевшей репрессивной системе.
Увы, новой репрессивной системе фильм Германики отвечает старым камланием.
По отдельности художники из ее фильма — симпатичные осколки странного времени. Вместе — какая-то черная дыра, портал в никуда, тот самый «веселый карнавал», на котором ни разу не весело.
Сопротивление мороку порождает нездоровую экзальтацию, экстатический порыв, все эти «ух» и «эээх-ма». Куда ни протянешь нитку из этой ризомы, всюду тлен: в одну сторону — «колдовские художники», они же КОЛХУи (группа НОМ, Копейкин с котами и мультреализмом), в другую — русский мистицизм всех окрасов, в третью — группа «Пикник». И вот уже рука сама тянется к бутылке.
Увы, напиться водки и проорать «я свободен» проще, чем быть обывателем. Носятся влюбленные со своей раненой нежностью и не ищут трудных путей. Стать достойным обывателем — это труд. Труд, требующий больших усилий, большего ума и большего таланта, чем тот вариант, который предлагает Антонин. Труд в нашей реальности героический.
