В некотором царстве, в некотором государстве жил да был… Разумеется, царь. Некоторые называли его государем, другие прокуратором, многие запросто – о, Солнце, а иные – за глаза и маслянисто-мечтательно улыбаясь, словно кот, нежащийся на печи, — звали просто папой. Потому что любили и верили, что и он по-отечески любит их. Так любит, что может запросто со спины внезапно подкрасться, ласково погладить и дать колбаски.
Царство ему, надо сказать, досталось неплохое. Грех жаловаться. Народу – обильно, но не так чтобы не продохнуть. Можно было выйти на простор – и не увидеть вовсе никакого народу, а только ширь, высь и горные кручи. И бездонное небо над ними, откуда ему то и дело подмигивали ангелы: мол, не бойся, мы с тобой.
Да и народ попался неплохой – работящий, смирный, богобоязненный. Встречаясь с иноземными государями, он часто нахваливал свой народ: поглядите, какой он у меня, у вас такого нету, а будете себя вести заносчиво и непочтительно, он вам так накостыляет! Иноземцы в смущении отводили взор и спорить не решались, в двуличной своей иноземной душе почитая нашего героя самодуром и деспотом. Он знал, что это не так, что в душе он добр, как младенец, но разубеждать не хотелось – пусть боятся. Чисто для пользы дипломатии.
Народ – неплохой, а вот с населением ему не повезло. Население было – хоть меняйся с соседями путем полной и окончательной депортации. Ленивое, хулиганистое и вороватое, правил никаких не чтило. Государь любил народ и раздражался от населения. Как эти две людские общности уживались на вверенном ему богом и судьбой пространстве?
Когда он на ночь глядя мучился этим вопросом, у него неумолимо начинала болеть голова. Так трещала, что раскалывалась. Тогда ему становилось страшно быть одному в опочивальне, отделанной янтарем и шкурами не убитых им медведей, и он звал кого-нибудь из вельмож. Просто поговорить. Посмотреть в глаза, поигрывая под столом незаметно для собеседника кнопками полиграфа. Впрочем, даже это ему наскучило. После того, как он с горечью убедился, что врут ему все. Что ж, убить их за это? Тогда и поговорить станет окончательно не с кем.
— О, Государь, как это мудро. Я, кстати, про «развести» хотел спросить. Тут два купца сцепились из-за фабрики карамелек «Лижи, как мы, лижи вместе с нами, лижи лучше нас». Арбитраж не может рассудить: денег брать почему-то, после вашего недавнего с ними чаепития, боятся, а как без денег – не знают, разучились. — А заберите эту карамель в казначейство. За так. Стратегический ведь ресурс, поелику стратегический навык в народе формирует. А купцов этих обязать построить три храма и синагогу. — Помилуйте, Ваше Величество, а синагогу-то зачем, они все ж уехали? — А пусть знают, что терпимость наша безгранична. Кстати, не забудьте табличку о том на ней сделать. Именем пророка одного. Ха-ха, прикольно будет. — Детский приют города Х-ск просит разрешения пускать воздушные шарики в эти выходные. — С какой целью? — Просто так. — Подозрительно это. Просто так нельзя, нужен повод, к тому же они в приграничной 500-километровой зоне. По ту сторону враги, могут счесть провокацией, в ответ разместят вдоль наших границ батальон боевых голубей. И те будут гадить. Еще, я слышал, они втайне, в нарушение наших договоренностей, готовят спецназ боевых мышей. Страшной прожорливости. Пустят на наши посевы, а сами на бирже на понижение играть будут. Впрочем, у нас со всех сторон враги. Кичатся, понимаешь, своей многовековой культурой, а сами, кроме как яд подмешивать в еду на пирах (да гадости говорить на приемах и симпозиумах всяких), ничему так и не научились. Кстати, поговорите с нашими спец-звероводами. Пусть ответку готовят. Тоже из мышей, но белых и повышенной пушистости, чтоб на картинке хорошо смотрелись, и с какими-нибудь сверхспособностями. Не знаю даже, с какими. Скажем, мышей-гипнотизеров. Чтоб поглядела – и впал человек в ступор. Будем в недружественных ВИП-залах подбрасывать.
— Будет сделано. Деньги есть и не на такое. Мы ж не все бабло на всемирные собачьи бега потратили. Еще, о наше Солнце, не хотел говорить, да не могу вам врать и от вас что-то утаивать…
«Так я тебе и поверил, не ты ли вагон лисьих шуб давеча к себе на подворье загнал по специально ночью протянутой канатной дороге, а они ведь предназначались для разбрасывания передовикам жатвы и удоев на главной площади в день моего рождения», — подумал царь, но, как тренированный профессионал-интроверт, сдержался. Он этого вельможу давно хотел гнать взашей, но заменить некем. Говорят, растет где-то в глухомани проверенный Секретным Приказом на генетическую невозможность ему воровать какой-то малец, но ему пока лишь 10 годков, а других не сыскалось. — Чего еще тебе? — Да вот алхимики что-то мутят. Работать перестали, нанобурду свою не варят, зато разговоры вредные ведут изрядно. Как быть? — И они туда же. Чего хотят-то? — Да какой-то свободы.
Прогнал царь вельможу, а сам, быстро одевшись в горностаевую мантию и старомодную пыжиковую шапку, вышел подышать свежим воздухом. Небо было ясное, полная луна висела точно на отведенном ей заранее месте. Студеный ветер гнал вдоль замерзшей реки ровными порциями снег и пожухлые пальмовые листья.
«Милый, ты все правильно сделал», — отчетливо послышалось ему доносящееся откуда-то с небес. То опять шептали ангелы. «Милый — так меня только мама в детстве называла», — подумал он, улыбнулся и сладко вздохнул, охваченный приятными воспоминаниями о детском домашнем тепле и беззаботности. Послушное эхо тотчас суетливо отозвалось двумя вздохами из сумрака голубых елей. Так было условлено.
