Своим распоряжением от 15 августа 2015 года Дмитрий Медведев утвердил Концепцию государственной политики по увековечению памяти жертв политических репрессий. Этот документ идет против «государственно-частного» ура-патриотического цунами послекрымских лет, и, даже если распоряжение имеет строго ритуальной смысл, оно как минимум осмысленно.
Лично я благодарен за этот документ председателю правительства.
Однако есть ряд вопросов, как общего, так и частного характера. Ответы на которые заставляют усомниться в том, что документ хоть в какой-то мере спасет страну от беспамятства, а массовое сознание — от одичания.
Ну, например, означает ли тезис о создании «условий для свободного доступа пользователей к архивным документам и иным материалам, связанным с вопросами политических репрессий», что в ответ на мой запрос в информационный центр МВД по Республике Коми с просьбой о помощи в поиске дела одного скромного заключенного Уствымлага, моего деда, я не получу злобное указание заверить у нотариуса документы, свидетельствующие о моем родстве с ним?
Ведь если верить Концепции, теперь интересоваться судьбой или, допустим, причиной смерти и местом захоронения любого незаконно репрессированного сможет любой неравнодушный гражданин Российской Федерации.
Или нет? Мой ответ: нет.
Означает ли появление этой Концепции и этого распоряжения, что государство перестанет травить «Мемориал», объявлять отдельные составные его части иностранным агентом?
Мой ответ: нет, не перестанет.
Если ты не «деятельный патриот», не мешай приличным людям занимать нишу плача по ГУЛАГу. А ФСО возьмет эту нишу под охрану — муха не пролетит.
Такая вот фраза: «Формирование инфраструктуры, связанной с увековечением памяти жертв политических репрессий, и использование ее в качестве ресурса развития территорий». Означает ли это, что развитие, к примеру, территории Пермского края прирастет возвращением к нормальному состоянию музея «Пермь-36»? Перестанут ли под соусом этой заковыристой фразы мешать одному из лучших проектов по сбережению памяти — «Последнему адресу»?
Я очень уважаю председателя правительства РФ, но мой ответ: нет.
Бедные чиновники, желающие инициировать хорошее дело: они вынуждены протаскивать память о репрессированных с помощью неловких словесных конструкций вроде «деятельного патриотизма» и «развития территорий», привязывать национальную память, самую важную в истории страны, к «Стратегии-2020» и почему-то «инновационному развитию», ставя на первое место в списке жертв «представителей религиозных конфессий», а на последнее место — «узников ГУЛАГа».
Иначе «деятельно-патриотическая» общественность заявит, что ее чувства, причем, возможно, даже религиозные, оскорблены увековечением памяти о врагах советской власти.
Я искал в Концепции слова, зацепившись за которые можно было бы настаивать на рассекречивании 35 засекреченных томов Катынского дела. Не нашел. Хотя, конечно, и свободный доступ к архивам, и образовательные и просветительские программы, и, прости господи, «деятельный патриотизм» предполагают раскрытие этих секретов.
Однако в чем секреты?
«Хотелось бы всех поименно назвать, да отняли список и негде узнать», — писала Анна Андреевна Ахматова. А наградные листы за пущенные в затылок пули? Историкам известны и имена исполнителей преступления, поощренных за адскую операцию. 125 бодрых парней в фуражках с синими околышами. Общество «Динамо»…
И мы будем продолжать называть их героями, поминать недобрым словом их жертв, в бериевской терминологии, «польских жандармов», от которых до «бандеровцев» один шаг?
В Концепции написано: «Осознание трагичности общественного раскола, повлекшего за собой события 1917 года, Гражданскую войну, массовые политические репрессии». Интересно, а кто сейчас раскалывает страну на чистых и нечистых, патриотов и непатриотов, правильных граждан и иностранных агентов?
Все не то. Кроме одной фразы: «Осуждение идеологии политического террора».
…Мне потребовалось несколько минут в читальном зале Государственного архива Российской Федерации, чтобы прийти в себя, когда я увидел эту бумагу, оплывшую по краям охрой от времени.
В следственном деле своего деда, с которым я ознакомился благодаря главе «Мемориала» Арсению Борисовичу Рогинскому, рассекреченном, как свидетельствовала печать на обложке лишь в 1999 году (хотя какие секреты могли содержаться в банальном деле по ст. 58-10 о «неразоружившемся меньшевике»), где-то в самом конце не слишком толстого тома четким почерком десятиклассницы 1945 года, моей ныне покойной мамы, была написана бог знает какая по счету жалоба на имя товарища Берии.
Там же в ворохе каких-то бумажек с перепиской секретариата наркома внутренних дел и секретариата особого совещания об отказе в пересмотре дела затерялся крохотный квиток под названием «Извещение об убытии заключенного из лагеря-колонии»: умер 9.XI.46;
извещение никуда не послано. В самом деле: а зачем?..
Если честно, пока я не нашел моральных сил идти к нотариусу заверять документы о своем родстве с дедом, чтобы кто-то там в Республике Коми соблаговолил уточнить, сохранилось ли у них в архивах дело заключенного. И ответил, где могила этого заключенного, и от чего он умер, почему был актированным инвалидом и что же его не выпустили из почтового ящика то ли 243/16, то ли 243/12, то ли 243/14, когда весной 1946-го закончился официальный срок отбывания наказания за контрреволюционную агитацию.
Ведь они, получающие зарплату из моих налогов, вроде мне должны, а не я им.
Кстати, среди прочего, моему деду вменялись вредные разговорчики 1938 года о том, что Германия точно нападет на Советский Союз. Фальсифицировал историю, неразоружившийся старший архитектор Госпроектстроя наркомата легкой промышленности СССР, у которого при обыске в коммуналке в угловом доме напротив нынешней «Мэриотт Тверской» только и нашли, что начерченный на ватмане проект типовой бани…
