В минувшее воскресенье, когда по улицам шли организованные колонны жизнерадостных граждан России, размахивая триколорами и плакатами «Россия + Крым», один житель Москвы встал в одиночный пикет (они разрешены без согласования) против войны с Украиной. А потом пришел домой и опубликовал в фейсбуке пост, который меня потряс.
Вот он, с небольшими сокращениями: «Меня обзывали фашистом, бандеровцем, мат и оскорбления можно не упоминать… Набежала куча людей, по одному они явно боялись меня «бить». Бабки были в авангарде, одна постоянно ругала меня, просила у меня одновременно прощения (Прощеное воскресенье), а потом плевала в меня, и так несколько раз. Все остальные требовали немедленно задержать меня, размахивали руками, оскорбляли. Омоновцы объявили, что я спровоцировал драку, отвели меня на Манежку (метров 300 от места, где я стоял) и втащили в автозак. Некая тетушка бежала за нами, радостно улыбалась, говорила, что я якобы ударил ребенка, она готова свидетельствовать. Где был этот ребенок? Омоновцы отмахивались от нее, они видели, что я никого не бил. Через несколько часов меня доставили и оформили, будто бы я участвовал в общем митинге. Оформляли не те, кто задерживал. Но фальсификация протоколов в полиции — это привычно. Ненавидящая толпа, которая меня окружила, произвела более сильное впечатление».
Извините за отсутствие ссылки — не хочу, чтобы человека «добили» еще и комментариями. Просто, прочитав это, я отчетливо поняла, что
гражданская война уже началась. И не на территории Крыма — там, дай бог, до «братской» стрельбы дело все-таки не дойдет. Она началась на нашей территории. И не только в аккаунтах, где мы чувствуем себя в относительной безопасности, но уже и на улицах, и на лестничных площадках.
И даже рассорила вчера еще крепкие и здоровые семьи. И вот уже моя подруга забрала ребенка и уехала к маме, когда муж, чиновник среднего звена московской мэрии, насмотревшись телевизора, стал объяснять сыну-пятикласснику, почему Крым — исторически российская территория. Сказала ему: «Свою голову прочисти, а сыну не загаживай» и серьезно думает подать на развод, потому что «считала его не интеллектуалом, конечно, но честным и умным человеком, а он оказался из другого лагеря — лагеря людоедов».
Не знаю, кто первым запустил в оборот термин «лагерное мышление» в применении к нынешней ситуации в России, но он очень точен. Всего три года назад, работая в одной тогда еще уважаемой газете со старыми традициями, мы специально завели рубрику «За и против». Уже тогда намечались «лагеря», уже было заметно деление на условных патриотов и либералов, но о свободе слова еще не принято было снисходительно цедить через губу: есть что сказать — вот вам кусок на газетной полосе, приводите аргументы, спорьте друг с другом, заодно повышая тираж.
Помню, моя пожилая мама, прочитав как-то тексты в этой рубрике, пришла ко мне в растерянности. Сказала: читаю, что ты написала, и полностью с тобой согласна. Потом читаю, что твой оппонент написал, и с ним тоже согласна. Но разве так может быть? Правда же, она одна?
Да, моя мама выросла в советское время, когда «Правда» была одна. С частью советских идеологем она рассталась легко, но слоган «Лишь бы не было войны» для нее свят. И сегодня у бедной мамы происходит разрыв шаблона. Когда она смотрит телевизор, в котором в эти дни «правда одна», без нюансов и сомнений, она искренне сочувствует жителям Крыма, которым «львовские фашисты» хотят запретить говорить и даже думать по-русски. Когда я ей показываю в интернете, как людей с плакатами «Нет войне» волокут по асфальту, она говорит, что этого не может быть и что она уже слишком стара, чтобы понять то, что происходит.
Люди, не привыкшие искать ответы самостоятельно — умом или душой, — конечно, легко поддаются на любую пропаганду. И чем она грубее и проще, тем лучше, потому что опять-таки думать приходится меньше. Причастность к тому или иному лагерю тоже облегчает жизнь: коллективная ответственность размывает личную, это давно известно.
При таком радикализме мнений неудивительно, что одиночку, нашедшего в себе мужество встать в пикет, чтобы выразить свое личное мнение, оголтелый коллектив единомышленников из другого лагеря готов растерзать самолично, не дожидаясь ОМОНа или «Беркута». А уж оскорбить или лжесвидетельствовать — и вовсе с превеликим удовольствием. Потому что это — ради помощи братскому народу. И потому что — «врага уничтожают». Разве не так?
Именно эта готовность растерзать человека за инакомыслие — при полном попустительстве власти, которая поощряет (или возглавила, если так привычнее) один из лагерей, — и является грозным признаком серьезной гражданской войны. Сегодня кипит лишь разум возмущенный, но уже завтра, если не опомнимся, он будет готов идти на смертный бой.
Известный психоаналитик Бруно Беттельхейм в книге «Просвещенное сердце» описывает свой личный опыт узника концлагерей Дахау и Бухенвальда в 1938–1939 годах, а также опыт других людей, столкнувшихся с системой уничтожения в этих лагерях человеческого достоинства. «В зомби люди превращались тогда, — пишет он, — когда отбрасывали всякую попытку осмыслить собственное поведение и приходили к состоянию, когда они могли принять все, что угодно, все, что исходило извне…» Выжили из них, кстати, немногие. А вот те, кто, как Беттельхейм, выжили, «поняли то, чего раньше не осознавали: они обладают последней, но, может быть, самой важной человеческой свободой — в любых обстоятельствах выбирать свое собственное отношение к происходящему».
Из лагеря смерти выбраться было почти невозможно. Из лагеря мышления — можно попытаться. Стоит лишь сделать усилие и задуматься, зачем нас так целенаправленно разделяют на «своих» и «чужих».
