Цивилизация
Экспозиция «Авангард и авиация» дробится на три раздела и строго подчиняется композиции: модели летательных аппаратов отделены от агитационных плакатов Александра Родченко и фотографий пантеона летчиков-испытателей.
Советская технологическая утопия, мутируя, двигалась от космоса к быту, а не наоборот: от «Летающего пролетария» Маяковского – к «сталинским соколам».
Поэтому к серебристым дирижаблям Александра Лабаса, супрематическим работам Николая Суетина и снимкам фотографа-классика Эммануила Евзерихина на выставке в Еврейском музее добавились нарисованная Родченко обертка для печенья «Красный авиатор», настольная игра «Спасение челюскинцев» и модели воздушных винтов.
Первая ее глава – безмоторный «Летатлин» инженера-пророка Владимира Татлина, который, правда, не полетел и из Музея ВВС теперь практически не вывозится. На выставке «Авангард и авиация» он присутствует лишь на афише – в качестве упрека в несбывшемся всеобщем технологическом счастье. Эпилогом становится самолет-гигант «Максим Горький» – агитационная махина, ставшая воплощенной сталинской амбицией и разрушившаяся прямо в воздухе в 1935 году.
Тот русский авангард, который представлен на выставке, играл (подобно футуризму в Италии) роль художественной терапии, врачевания травмы прогресса. Автомобиль, самолет, телевизор отменили безусловную ценность личности и вывернули наизнанку античный идеал.
Поэтому демонстрирующие бодрость тела и духа физкультурники на фотографиях Родченко напоминают не римского дискобола, а совершенную машину из мышечной ткани.
Мозаика из поездов, дирижаблей и самолетов Лабаса нередко оказывается цветастой электрической схемой.
Но если итальянские футуристы во главе с Маринетти хотели разгромить музеи-кладбища и упразднить диктатуру старьевщиков-антикваров с их ветхими традициями, то русские авангардисты мечтали о небе, силились очеловечить технику, чтобы с ее помощью преодолеть смерть и прорваться в надмирное пространство.
Это объясняет появление на исписанных цитатами из Малевича и Циолковского стенах страниц из книг мыслителя Николая Федорова – адепта «философии общего дела» и русского космизма, назначившего современными пророками ученых.
Пропагандистской библией таким новоявленным пророкам служила представленная на выставке «Индустрия социализма», которую оформил Эль Лисицкий, – сложносочиненная полиграфическая конструкция с многостраничными разворотами, коллажами и вклейками, посвященная VII Всероссийскому съезду Советов. Эти фотографии работниц и сталеваров, вплетенные в кожаный корпус книги и обрамленные металлическим ободком, напоминающим корпус самолета, подтверждают тезис, что конструктивизм вырос из модели аэроплана.
Таким образом, помещенные в контекст выставки супрематические опыты Суетина и Чашника перестают быть заумью и превращаются в скелет машины, приобретший абстрактную форму. В таком смысловом упрощении, в крикливых технократических лозунгах агитационных плакатов из серии «Что ты сделал для воздушного флота?!» слышится не механистическая романтика, а мелодраматизм.
В результате техника проиграла искусству, потому что константой искусства русских авангардистов была мечта, а не протест.
В машине они искали скульптуру, а не рев мотора – механическую стихию, сметающую отжившие свое эстетские тонкости XIX века. Отсюда и не всегда уместная гипнотическая статичность в их изображении великого будущего, законсервированный триумф советской промышленности. Неспроста, уловив дух времени, уже упомянутый Татлин, например, заявлял, что его летательные конструкции ничуть не хуже Венеры Милосской.
