Как только начинается война, сразу хочется схватиться за свой пистолет. И броситься в бой – за наших, против чужих. Это первое, практически рефлекторное желание, которое вспыхивает в человеке. С этим ничего нельзя поделать – оно на уровне инстинкта возникает, где-то под ложечкой, гораздо ниже головы. Это потом можно рассуждать, анализировать, принимать решения, выдвигать шесть условий и вступать в переговоры, но первый импульс – бей чужих. С новой кавказской войной — все то же самое. Разряд, импульс – и кровавая пелена в глазах. Через секунду, когда импульс доходит до головы, понимаешь, что стрелять-то приходится по своим. По грузинам, которых я всю жизнь считала своими. Кавказская война — это стрельба в себя.

Первый грузин в моей жизни появился, когда мне было четыре года. Ясное дело, познакомились мы в Абхазии. Мы с бабушкой отдыхали летом в Пицунде, снимали комнатку в дощатом домике, а по соседству с нами жил дядя Гия с семьей. Каждый вечер он приходил на наше крыльцо и показывал мне фокус. Сначала демонстрировал пятерню, а потом — раз! – одним движением отрывал пальцы, и из пяти на руке оставались только три. В первый раз я страшно испугалась, расплакалась, просила дядю Гию вернуть оторванные пальчики – и он, довольный, что фокус удался, тут же показал мне целую и невредимую ладонь. Он смеялся, я восхищалась, бабушка соблюдала нейтралитет. На следующий вечер он опять показал мне этот фокус, я сделала вид, что испугалась, – второй раз уже не было так страшно. Каждый вечер, пока мы не уехали из Пицунды, мы с Гией репетировали фокус и разучивали новые – с картами. Еще он все время приглашал нас покататься на машине. Бабушка категорически отказывалась. Мне-то Гия казался глубоким стариком, а ему было лет сорок, не больше. Но я ее упросила. Прогулки я не помню, зато помню, что машина оказалась волшебной каретой – с розочками на кнопках запирания дверей и огромным махровым цветком на рычаге коробки передач. Помните эти розочки?

Через несколько лет я стала учиться петь. И в ушах моих, вытесняя Шаинского и Чайковского, плотно засели два представителя Грузии – Кикабидзе и Брегвадзе. «Невозможно прожить без печали, Но хочу я, друзья, пожелать, Чтобы в радости вы забывали, Что недавно пришлось горевать. Я хочу, чтобы песни звучали, Чтоб вином наполнялся бокал, Чтоб друг другу вы все пожелали То, что я вам сейчас пожелал», — пела я вместе с грузином Кикабидзе. Помните такую песню? Песня называется «Пожелание», музыка армянина Алексея Экимяна (того самого, который был начальником уголовного розыска Москвы), слова дагестанца Расула Гамзатова. Ее часто передавали по радио под новый год, и снежинки летели в форточку, расплавляясь под теплым тембром Кикабидзе. А с Нани Брегвадзе я пела свою самую любимую песню «Тбилисо» — такую щемяще-пронзительную, такую прекрасную мелодически, что всякий раз, когда я ее пела, мне было жаль, что я не грузинка. Помните, как мы пели «Тбилисо»?

Чуть позже, когда я полюбила кино, в моей жизни появилась еще одна грузинка – Софико Чиаурели. Сначала в роли милейшей француженки Алисы Постик из фильма Аллы Суриковой «Ищите женщину», а потом в образе Ангела и поэта из «Цвета граната». Так завораживали кадры этой параджановской картины, так живописна и даже иконописна была в ней Софико, что казалось, еще немного — и поймешь главную тайну бытия. Помните, что цвет граната – розовый, красный, рубиновый, запеченно-коричневый – это все оттенки крови?

Надо сказать, что тогда, любя своих грузин, я не сильно задумывалась над тем, что они грузины. До такой степени не задумывалась, что вполне могла записать в грузины и кого-нибудь близкого по духу. Того же Сергея Параджанова, к примеру, родившегося в Тбилиси армянина. В его работах Кавказ собран по семечку, по бусинке, по веточке – как роскошный, нарядный, гениальный коллаж. Коллаж – любимая техника Параджанова – это же и есть Кавказ, лоскутное одеяло из культур и народов.

Параджанов говорил, что за познание красоты и тайны надо расплачиваться кровью. Вы видели, как выглядит то, что остается от человека, в которого попал снаряд, – горку черных угольков на белой подкладке гроба? Это фотографии из Осетии. Смотреть на кровь даже легче, потому что пока есть кровь – еще теплится надежда. А в груде угля, из которой торчат обгоревшие кости, нет ничего, кроме парализующего ужаса.

Кто за это должен ответить? Кому предъявлять счет? И если предъявлять, то куда мне девать свою любовь? Переплавить в ненависть? С каким грузином я могла бы поговорить об этом?

Кикабидзе отказался от ордена. С ним уже точно на эту тему не поговоришь.

Подруга моя в депрессии – у нее много друзей на Кавказе. Грузин, абхазцев и осетин. Она сейчас не может туда звонить. Говорит, что слишком хорошо знает, какие страшные войны бывают на Кавказе. Такие, что даже слов не найти. Потому что там кровь имеет значение. Кровное братство, кровная вражда, родная кровь.

Так вот в чем дело. Если ты сделал человеку что-то смертельное, убийственное, то и расплата будет кровавой. Как в Ветхом завете. Значит, нужно сделать человеку что-то жизненно важное, доброе, полезное, тогда и благодарность будет до смерти. И даже после, если верить Новому завету. Кровные человеческие отношения – они же и в ту, и в другую сторону.

Кровь связывает сильнее, чем политика. Война не в состоянии отменить любовь. Среди людей, с которыми у меня кровные отношения, есть хирург Автандил Манвелидзе, еще один грузин моей жизни. Никто и ничто не могут с этим ничего поделать. Ни Медведев, ни Саакашвили, ни Кондолиза Райс. Ни даже я сама, если бы захотела.

Надеюсь, когда-нибудь я смогу съездить в Тбилиси. Когда вся кровь уйдет в землю.